Он на трясине был построен
средь бури творческих времен:
он вырос — холоден и строен,
под вопли нищих похорон.
(«Петербург» [«Он на трясине был построен…»], 1922)

Из книги «Петербург»

 10446

В своей таинственной темнице
Невы крамольная душа
очнулась, буйная свобода
ее окликнула, — но звон
могучий, вольный ледохода
иным был гулом заглушен.
Неискупимая година!
Слепая жизнь над бездной шла:
за ночью ночь, за мглою мгла,
за льдиной тающая льдина…
Пьянел неистовый народ.
(«Петербург» [«Так вот он, прежний чародей…»], 1921)

Из книги «Петербург»

 10439

Не надо, жизнь моя, не надо!
К чему их вопли вспоминать?
Есть чудно-грустная отрада:
уйти, не слушать, отстранять
день настоящий, как глухую
завесу, видеть пред собой
не взмах пожаров в ночь лихую,
а купол в дымке голубой…
(«Петербург» [«Так вот он, прежний чародей…»], 1921)

Из книги «Петербург»

 10440

Мой девственный, мой призрачный!.. Навеки
в душе моей, как чудо, сохранится
твой легкий лик, твой воздух несравненный,
твои сады, и дали, и каналы…
(«Петербург» [«Мне чудится в рождественское утро…»], Берлин, не позднее 14 января 1923)

Из книги «Петербург»

 10445

О, как стремительно, как бойко
катился поезд, полный грез, -
мои сверкающие годы!
Крушенье было. Брошен я
в иные, чуждые края,
гляжу на зори через воды
среди волнующейся тьмы…
Таких, как я, немало. Мы
блуждаем по миру бессонно
и знаем: город погребенный
воскреснет вновь, все будет в нем
прекрасно, радостно и ново, -
а только прежнего, родного,
мы никогда уж не найдем…
(«Петербург» [«Так вот он, прежний чародей…»], 1921)

Из книги «Петербург»

 10441

О город, Пушкиным любимый,
как эти годы далеки!
Ты пал, замученный, в пустыне…
О, город бледный, где же ныне
твои туманы, рысаки,
и сизокрылые шинели,
и разноцветные огни?
Дома скосились, почернели,
прохожих мало, и они
при встрече смотрят друг на друга
глазами, полными испуга,
в какой-то жалобной тоске…
(«Петербург» [«Так вот он, прежний чародей…»], 1921)

Из книги «Петербург»

 10436

Я помню все: Сенат охряный, тумбы
и цепи их чугунные вокруг
седой скалы, откуда рвется в небо
крутой восторг зеленоватой бронзы.
А там, вдали, над сетью серебристой,
над кружевами дивными деревьев -
там величаво плавает в лазури
морозом очарованный Исакий:
воздушный луч — на куполе туманном,
подернутые инеем колонны…
(«Петербург» [«Мне чудится в рождественское утро…»], Берлин, не позднее 14 января 1923)

Из книги «Петербург»

 10444

Повсюду выросла и сгнила
трава. Средь улицы пустой
зияет яма, как могила;
в могиле этой — Петербург…
(«Петербург» [«Так вот он, прежний чародей…»], 1921)

Из книги «Петербург»

 10437

Так вот он, прежний чародей,
глядевший вдаль холодным взором
и гордый гулом и простором
своих волшебных площадей, -
теперь же, голодом томимый,
теперь же, падший властелин,
он умер, скорбен и один…
(«Петербург» [«Так вот он, прежний чародей…»], 1921)

Из книги «Петербург»

 10435

Мне чудится в Рождественское утро
мой легкий, мой воздушный Петербург…
(«Петербург» [«Мне чудится в рождественское утро…»], Берлин, не позднее 14 января 1923)

Из книги «Петербург»

 10442

Я странствую по городу родному,
по улицам таинственно-широким,
гляжу с мостов на белые каналы,
на пристани и рыбные садки.
Катки, катки — на Мойке, на Фонтанке,
в Юсуповском серебряном раю.
(«Петербург» [«Мне чудится в рождественское утро…»], Берлин, не позднее 14 января 1923)

Из книги «Петербург»

 10443

Да, были дни, — но беззаконно
сменила буря тишину.
Я помню, город погребенный,
твою последнюю весну,
когда на площади дворцовой,
махая тряпкою пунцовой,
вприсядку лихо смерть пошла!
(«Петербург» [«Так вот он, прежний чародей…»], 1921)

Из книги «Петербург»

 10438