— Если бы его спросили, что такое закон, Каупервуд решительно ответил бы: это туман, образовавшийся из людских причуд и ошибок; он заволакивает житейское море и мешает плавать утлым суденышкам деловых и общественных дерзаний человека. Ядовитые миазмы его лжетолкований разъедают язвы на теле жизни; случайные жертвы закона размалываются жерновами насилия и произвола. Закон — это странная, жуткая, захватывающая и вместе с тем бессмысленная борьба, в которой человек безвольный, невежественный и неумелый, так же как и лукавый и озлобленный, равно становится пешкой, мячиком в руках других людей — юристов, ловко играющих на его настроении и тщеславии, на его желаниях и нуждах. Это омерзительно тягучее и разлагающее душу зрелище — горестное подтверждение бренности человеческой жизни, подвох и ловушка, силок и западня. В руках сильных людей, каким был и он, Каупервуд, в свои лучшие дни, закон — это меч и щит, для разини он может стать капканом, а для преследователя — волчьей ямой. Закон можно повернуть куда угодно — это лазейка к запретному, пыль, которой можно запорошить глаза тому, кто пожелал бы воспользоваться своим правом видеть, завеса, произвольно опускаемая между правдой и ее претворением в жизнь, между правосудием и карой, которую оно выносит, между преступлением и наказанием.

Law, if you had asked him, and he had accurately expressed himself, was a mist formed out of the moods and the mistakes of men, which befogged the sea of life and prevented plain sailing for the little commercial and social barques of men; it was a miasma of misinterpretation where the ills of life festered, and also a place where the accidentally wounded were ground between the upper and the nether millstones of force or chance; it was a strange, weird, interesting, and yet futile battle of wits where the ignorant and the incompetent and the shrewd and the angry and the weak were made pawns and shuttlecocks for men — lawyers, who were playing upon their moods, their vanities, their desires, and their necessities. It was an unholy and unsatisfactory disrupting and delaying spectacle, a painful commentary on the frailties of life, and men, a trick, a snare, a pit and gin. In the hands of the strong, like himself when he was at his best, the law was a sword and a shield, a trap to place before the feet of the unwary; a pit to dig in the path of those who might pursue. It was anything you might choose to make of it — a door to illegal opportunity; a cloud of dust to be cast in the eyes of those who might choose, and rightfully, to see; a veil to be dropped arbitrarily between truth and its execution, justice and its judgment, crime and punishment.

Из книги «Финансист»

 8066

Самое безнадежное дело на свете — пытаться точно определить характер человека. Каждая личность — это клубок противоречий, а тем более личность одаренная.

The most futile thing in this world is any attempt, perhaps, at exact definition of character. All individuals are a bundle of contradictions — none more so than the most capable.

Из книги «Финансист»

 8058

Родители обычно уверены, что они отлично знают своих детей, и время только укрепляет их в этом заблуждении. Ничего дурного до сих пор не случилось, ничего не случится и впредь. Они видят их каждый день, но видят затуманенными любовью глазами. Ослепленные этой любовью, они убеждены, что видят своих детей насквозь и что те, как бы они ни были привлекательны, безусловно, застрахованы от всяких соблазнов. Мэри — хорошая девушка, правда немного взбалмошная, но какая может с ней приключиться беда? Джон — прямодушный, целеустремленный юноша, — разве он способен поддаться злу? И какие душераздирающие стоны издает большинство родителей, когда случайно раскрывается печальная тайна их детей. «Мой Джон! Моя Мэри! Это невозможно!» Но это возможно. Весьма возможно. И даже очень вероятно. Многие родители, недостаточно опытные, недостаточно понимающие жизнь, озлобляются, становятся жестоки. Вспоминая нежность, затраченную на-детей, и все принесенные им жертвы, они чувствуют себя оскорбленными. Одни вовсе падают духом перед лицом столь явной неустойчивости нашей жизни, перед лицом опасностей, которыми она изобилует, и загадочными процессами, совершающимися в душе человека. Другие — те, кому жизнь уже преподала суровые уроки, либо те, кто от природы одарен интуицией и проницательностью, относятся ко всем таким явлениям, как к неисповедимому таинству жизни, и, зная, что борьба здесь почти бесцельна, если возможна лишь скрытыми мерами, стараются не видеть худшего или примириться с ним на время, чтобы обдумать положение. Всякий мыслящий человек знает, что жизнь — неразрешимая загадка; остальные тешатся вздорными выдумками да еще попусту волнуются и выходят из себя.

Parents are frequently inclined, because of a time-flattered sense of security, to take their children for granted. Nothing ever has happened, so nothing ever will happen. They see their children every day, and through the eyes of affection; and despite their natural charm and their own strong parental love, the children are apt to become not only commonplaces, but ineffably secure against evil. Mary is naturally a good girl--a little wild, but what harm can befall her? John is a straight-forward, steady-going boy--how could he get into trouble? The astonishment of most parents at the sudden accidental revelation of evil in connection with any of their children is almost invariably pathetic. «My John! My Mary! Impossible!» But it is possible. Very possible. Decidedly likely. Some, through lack of experience or understanding, or both, grow hard and bitter on the instant. They feel themselves astonishingly abased in the face of notable tenderness and sacrifice. Others collapse before the grave manifestation of the insecurity and uncertainty of life--the mystic chemistry of our being. Still others, taught roughly by life, or endowed with understanding or intuition, or both, see in this the latest manifestation of that incomprehensible chemistry which we call life and personality, and, knowing that it is quite vain to hope to gainsay it, save by greater subtlety, put the best face they can upon the matter and call a truce until they can think. We all know that life is unsolvable--we who think. The remainder imagine a vain thing, and are full of sound and fury signifying nothing.

Из книги «Финансист»

 8064

Мало есть людей, понимающих, что такое финансовое могущество. Мало кто чувствует, что значит держать в своих руках власть над богатством других, владеть тем, что является источником жизни общества и средством обмена. Но те, кто уразумел это, жаждут богатства уже не ради него самого. Обычно люди смотрят на деньги как на средство обеспечить себе известные жизненные удобства, но для финансиста деньги — это средство контроля над распределением благ, средство к достижению почета, могущества, власти.

Few people have the sense of financial individuality strongly developed. They do not know what it means to be a controller of wealth, to have that which releases the sources of social action--its medium of exchange. They want money, but not for money’s sake. They want it for what it will buy in the way of simple comforts, whereas the financier wants it for what it will control--for what it will represent in the way of dignity, force, power.

Из книги «Финансист»

 8062

Таковы почти все чувственные люди. Они нежатся в лучах солнца, упиваются красками, роскошью, внешним великолепием и дальше этого не идут. Точность представлений нужна душам воинственным, собственническим, и в них она перерождается в стремление к стяжательству. Властная чувственность, целиком завладевающая человеком, не свойственна ни активным, ни педантичным натурам.

Innate sensuousness rarely has any desire for accuracy, no desire for precise information. It basks in sunshine, bathes in color, dwells in a sense of the impressive and the gorgeous, and rests there. Accuracy is not necessary except in the case of aggressive, acquisitive natures, when it manifests itself in a desire to seize. True controlling sensuousness cannot be manifested in the most active dispositions, nor again in the most accurate.

Из книги «Финансист»

 8060

У ирландцев склад ума философский и вместе с тем практический. Первый и непосредственный импульс всякого ирландца, попавшего в неприятное положение, — это найти выход из него и представить себе все в возможно менее печальном свете.

The Irish are a philosophic as well as a practical race. Their first and strongest impulse is to make the best of a bad situation — to put a better face on evil than it normally wears.

Из книги «Финансист»

 8063

Настоящий человек никогда не станет ни агентом, ни покорным исполнителем чужой воли, ни игроком, ведущим игру, все равно в своих или в чужих интересах; нет, люди этого сорта должны обслуживать его, Фрэнка. Настоящий человек — финансист — не может быть орудием в руках другого. Он сам пользуется таковым. Он создает. Он руководит.

A man, a real man, must never be an agent, a tool, or a gambler — acting for himself or for others--he must employ such. A real man — a financier — was never a tool. He used tools. He created. He led.

Из книги «Финансист»

 8059

— «Так оно и должно было случиться, — мысленно произнес он. — Каракатице не хватало изворотливости». Он попытался разобраться в случившемся. «Каракатица не могла убить омара, — у нее для этого не было никакого оружия. Омар мог убить каракатицу, — он прекрасно вооружен. Каракатице нечем было питаться, перед омаром была добыча — каракатица. К чему это должно было привести? Существовал ли другой исход? Нет, она была обречена», — заключил он, уже подходя к дому.

«That’s the way it has to be, I guess, » he commented to himself. «That squid wasn’t quick enough.» He figured it out. «The squid couldn’t kill the lobster--he had no weapon. The lobster could kill the squid--he was heavily armed. There was nothing for the squid to feed on; the lobster had the squid as prey. What was the result to be? What else could it be? He didn’t have a chance, » he concluded finally, as he trotted on homeward.

Из книги «Финансист»

 8057

Заурядный ум в лучшем случае напоминает собой простейший механизм. Его функции подобны органическим функциям устрицы, вернее, даже моллюска. Через свой сифонный мыслительный аппаратик он соприкасается с могучим океаном фактов и обстоятельств. Но этот аппаратик поглощает так мало воды, так слабо гонит ее, что его работа не отражается на беспредельном водном пространстве, каким является жизнь. Противоречивости бытия такой ум не замечает. Ни малейший отзвук житейских бурь и бедствий не доходит до него, разве только случайно.

The conventional mind is at best a petty piece of machinery. It is oyster-like in its functioning, or, perhaps better, clam-like. It has its little siphon of thought-processes forced up or down into the mighty ocean of fact and circumstance; but it uses so little, pumps so faintly, that the immediate contiguity of the vast mass is not disturbed. Nothing of the subtlety of life is perceived. No least inkling of its storms or terrors is ever discovered except through accident.

Из книги «Финансист»

 8065

Литература, если не говорить о классиках, дает нам представление только об одном типе любовницы: лукавой, расчетливой искусительнице, чье главное наслаждение — завлекать в свои сети мужчин. Журналисты и авторы современных брошюр по вопросам морали с необычайным рвением поддерживают ту же версию. Можно подумать, что господь бог установил над жизнью цензуру, а цензорами назначил крайних консерваторов. Меж тем существуют любовные связи, ничего общего не имеющие с холодной расчетливостью. В подавляющем большинстве случаев женщинам чужды лукавство и обман. Обыкновенная женщина, повинующаяся голосу чувства и глубоко, по-настоящему любящая, не способна на коварство, так же как малый ребенок; она всегда готова пожертвовать собой и стремится возможно больше отдать. Покуда длится любовь, она только так и поступает. Чувство может измениться, и тогда — «ад не знает пущей злобы», но все же любовниц чаще всего отличают жертвенность, готовность безраздельно отдать себя любимому и нежная заботливость. Такие отношения, противопоставленные алчности законного брака, и причинили твердыням супружества более всего разрушений. Человек — будь то мужчина или женщина — не может не преклоняться, не благоговеть перед подобными проявлениями бескорыстия и самопожертвования. Они равны высоким жизненным призваниям, сродни вершине искусства, то есть величию духа, каковым прежде всего отличается прекрасное полотно, прекрасное здание, прекрасная статуя, прекрасный узор, — величию, которое и есть способность щедро, неограниченно дарить себя, излучать свою красоту.

Literature, outside of the masters, has given us but one idea of the mistress, the subtle, calculating siren who delights to prey on the souls of men. The journalism and the moral pamphleteering of the time seem to foster it with almost partisan zeal. It would seem that a censorship of life had been established by divinity, and the care of its execution given into the hands of the utterly conservative. Yet there is that other form of liaison which has nothing to do with conscious calculation. In the vast majority of cases it is without design or guile. The average woman, controlled by her affections and deeply in love, is no more capable than a child of anything save sacrificial thought — the desire to give; and so long as this state endures, she can only do this. She may change — Hell hath no fury, etc. — but the sacrificial, yielding, solicitous attitude is more often the outstanding characteristic of the mistress; and it is this very attitude in contradistinction to the grasping legality of established matrimony that has caused so many wounds in the defenses of the latter. The temperament of man, either male or female, cannot help falling down before and worshiping this non-seeking, sacrificial note. It approaches vast distinction in life. It appears to be related to that last word in art, that largeness of spirit which is the first characteristic of the great picture, the great building, the great sculpture, the great decoration — namely, a giving, freely and without stint, of itself, of beauty.

Из книги «Финансист»

 8061